Он родился на юге, среди тёплой пыли, каменных водостоков, тесных рынков и низких домов, где крыши ловили ветер, а стены — удерживали прохладу. Южане любили говорить, что их города построены не из камня, а из привычки договариваться: с жарой, с соседями, с агуднерами, с чиновниками, с водой, которой всегда было либо слишком мало, либо слишком много,но не там где нужно.Вилос вообще редко даровал кому-то простую жизнь.
На картах мир делили на Шире и Суше: Тал - земли народов, побережий, лесов, степей и старых дорог. Но в разговоре почти все говорили проще —”мир вилоса”, место, где каждая порода считала себя центром бедствия. Сергалы были лишь одной из них, хотя они сами, конечно, спорили бы.
Фауна Вилоса была едва не столь же разнообразна, как и его народы. Здесь звери, птицы и даже рыбы различали север, юг и особенные полосы пограничных земель. Пески на юге кишели жёсткошёрстными грызунами и зубастыми ящерами, которые могли неделями рыться между корнями старых чинар ради капли влаги. В лесах севера реяли ночные хищники, тени с жёлтыми глазами и голосом, похожим на смех с горы во время вьюги. Вилястые туши виверм пересекали равнины только ночью, и никто не знал точно — они звери, птицы или что-то промежуточное.
Северные сергалы жили ближе к холодным лесам, древним тропам и длинной зиме. У них была густая шерсть холодных оттенков, прямой взгляд и старая привычка бояться природы так же сильно, как почитать её. Их быт держался на стае, охоте, военной силе, на вожаках и на той голой правде, что слабая зима убивает не хуже врага.
Южные были другими - меньше, суше, теплее по цвету, ближе к городам, ремеслу и торговле. Они жили бок о бок с агуднерами, перенимали у них мастерство, бумажную культуру, инженерные привычки, вкус к тканям, печатям, расписаниям и законам.
Южный сергал мог убить не хуже северного, но чаще предпочитал, чтобы смерть была оформлена как решение комиссии, приказ гарнизона или несчастный случай на плохо освещённой лестнице.
Агуднеры выглядели так, будто природа колебалась между желанием создать зверя вьючной силы и древнего жреца. Они были массивнее типичного сергала, с широкой грудиной, мощными ногами, головой, украшенной рогами, и густой, пушистой шерстью, которая могла менять оттенок с сезоном или возрастом. Но за всей этой, казалось бы, тяжестью, в них была мягкость: агуднеры двигались медленно, голоса у них были бархатистыми, а глаза — по-человечески понимающими. Жили агуднеры общинами, тянулись к речным равнинам и лугам, обрабатывали поля, строили зернохранилища и старались быть незаметными во время больших перемен. Они славились как мастера записей, менового дела, старины и крепких напитков, но ещё больше их ценили за спокойствие: если во дворе стоял агуднер, там редко случалась резня до вечера. Счёт вели в головах и звёздах, детям рассказывали басни вместо приказов, а своим записным посрамлениям улыбались деликатно, пряча зубы.
Менее крупные звери — зайцы, бронявки, клыкастые лисы, глинистые змикороги — жили бок о бок с разумными. На севере иногда ловили диковинных грифов — их клочковатое перо ценили, но уважали за характер: ни к одному зверю севера сергалы не относились с большей осторожностью. В реках плавали скользкие рыбины и длинноногие амфионы, а зимние луга прятали стайки белых быстровьюрков, что появлялись только на рассвете и исчезали будто вместе с позёмкой.
Мир был един, потому что никто не мог позволить себе жить отдельно: агуднеры кормили города, сергалы защищали торговые караваны, южане строили сложные водокачки и писали законы, а дикие звери подбирали всё последним шагом. Иногда казалось, что все они здесь для равновесия; что даже если какая-то кровь прольётся, Вилос всё равно останется жив — до следующей зимы, годовщины войны, или непогоды с севера.
Восточные, смешанные и тяжёлые, занимали свои земли и свои войны. Западных почти не осталось после старых чисток Шигу, и это имя на юге произносили так, как произносят название болезни, которая уже прошла по соседней деревне, но ветер всё ещё дует оттуда.
Рино знал всё это не по учебникам. Вернее, учебники он тоже читал, но они всегда врали в главном: делали вид, что народы существуют на страницах спокойно, ровными абзацами, без запаха крови и кухни. Настоящий мир был шумнее. В нём северянин мог бояться лесного духа и при этом разрубить пленника пополам. Южный чиновник мог рассуждать о милосердии и подписывать приказ, после которого ночью исчезала целая семья. Агуднер мог улыбаться, красить сергалу гриву в праздничный цвет и одновременно считать, сколько зерна уйдёт в следующую военную поставку.
Он рано понял, что порядок — это не добро. Порядок был способом сделать хаос предсказуемым.
На удивление мягкий горн разорвал густой сон, слишком непривычно даже сейчас,когда уже будучи тактическим командиром Рино жил вот уже пару зим в новом пристанище. Вставать абсолютно не хотелось, и он повернувшись к стене, свернулся слегка в клубок и прикрылся хвостом. Сквозь полупрозрачные шторы разглядывались узоры на каменной стене. Не слишком красивые, но и не слишком грубые. Они казались всегда немного странными. Рино уже привык к этому, но иногда всё же задумывался, почему они таковы. Он представлял их, желая уйти в сон, но потом силой воли открыл глаза и потянулся, перед тем как сесть на кровати.
- “Что ж, вот и день,кажется. Мда.” - Он резко одернул себя и нежно потянулся, зевая острой мордочкой.
Ночью не было кошмаров, не было ничего страшного. Просто... Воспоминания. Не то чтобы приятные, но они привели все-таки к чему-то получше, чем могло бы быть. Теперь жизнь была куда спокойнее, чем та, к какой он привык пару лет назад, но жаловаться на спокойствие, будучи спокойной персоной... Как-то глупо. Рино сам не заметил, как он, погруженный в мысли, начал делать разминку. Надо же - выросла новая мысль: живешь лучше, а тело помнит, что ты был неспокоен.
Практически силой вернув себе контроль над телом, он направился на улицу. Коридоры, каменные стены... Рино никогда не замечал этих вещей, он был всегда занят, но сейчас он остановился и посмотрел на них. Как будто впервые. Он посмотрел вокруг - на стены, на пол, на потолок. Они казались такими привычными, но сейчас он их рассмотрел по-новому. Он увидел в них не просто стены, пол и потолок, а некую структуру, которая держит всё вместе. Он увидел в них некую красоту, которая была всегда рядом, но он её никогда не замечал. И тут его дернула ниточка воспоминаний и он внезапно улыбнулся своей жизни.
Сначала он служил армии. Как и многие другие.
Не красиво. Не с песнями, не с флагом, не с блеском строя. Его взяли туда потому, что он слишком хорошо видел углы. Где поставить стрелков, чтобы враг сам вошёл в их линию. Какой мост надо не разрушить, а слегка испортить, чтобы колонна застряла ровно там, где её ждёт огонь. Какой склад можно сжечь, чтобы город сдался не от страха, а от пустой миски через шесть дней.
Он был военным не мечом, а чертежом. Потом война стала повторяться.
Одна и та же пыль. Одни и те же лица перед приказом. Одни и те же отчёты с другими именами. В какой-то момент Рино поймал себя на том, что больше не чувствует разницы между удачной обороной и аккуратным убийством. Чертёж оставался чертежом. Если линия была проведена правильно, кто-то обязательно умирал там, где ему назначили умереть.
Он ушёл до того, как его успели с почестями повысить.
Потом были частные поручения. Тихие исчезновения. Яды, которые не оставляли следов, если лекарь был достаточно ленив. Ножи, которые не считались убийством, если жертва формально погибала при попытке бегства. Он продавал не жестокость — её в мире хватало бесплатно. Он продавал точность.
И всё равно устал.
Устал просыпаться в комнатах, где заранее проверял все углы. Устал от чужих голосов за тонкими стенами. Устал от того, что каждая дверь вела либо к работе, либо к следующей комнате ожидания. Смерть перестала быть ужасом и стала просто ещё одним способом закончить скучный документ.
Именно тогда к нему пришёл канцлер Храсс-Сиир.
В тот изменчивый день который всплыл перед глазами он явно вспомнил как он ему предложил "отпуск". У старого друга было имя, похожее на гортанный свист в треснувшей флейте, и манера входить без приглашения так, будто все двери в государстве были продолжением его письменного стола. Он постарел: шерсть у морды поседела, глаза стали мутнее, но улыбка осталась прежней — тонкой, чиновничьей, опасно ласковой.
Он появлялся он всегда неожиданно — словно стены администрации были для него не физической преградой, а просто продолжением физического мира в прокладке никому неизвестных маршрутов.
— Ты выглядишь как сергал, которому слишком долго не давали нормальной задачи, — сказал Храсс-Сиир, едва переступив порог.
Рино сидел у окна с чашкой холодного вина и смотрел на город так, будто тот был плохо составленным планом эвакуации.
— Я выгляжу как сергал, который наконец понял, что задача не обязана существовать.
Канцлер снял перчатки, аккуратно положил их на стол и оглядел комнату, прежде чем сесть у стола. Он всегда так делал: будто сначала составлял опись помещения, а уже потом начинал разговор с живыми.
— На северной линии есть дальняя крепость, Усаанг. Старая, неудобная, слишком дорогая для ремонта и слишком важная, чтобы бросить. Там командиры спорят, гарнизон ворует, склады ведут три разные книги, а дороги вокруг можно перекрыть одним хорошим дождём. Мне нужен кто-то, кто посмотрит на это без патриотической слепоты.
— Тебе нужен палач с линейкой? - Рино усмехнулся и сел рядом с канцлером, по его сторону стола, поставил и толкнув чашку вина к нему. - Не побрезгуешь?
— Мне нужен советник, — поправил Храсс-Сиир и расплылся в улыбке, пробуя содержимое на вкус. — Для войск и командующих. Официально — по укреплениям, снабжению и маршрутам. Неофициально — чтобы они перестали делать вид, будто храбрость заменяет геометрию.
Рино усмехнулся, наблюдая.
— Дальняя крепость. Плохие дороги. Вороватые склады. Тупые командиры. Ты продаёшь это как ссылку или как заботу? - Рино сощурился, привычно ища подвох, даже от такого закадычного друга, пусть и хитрого пропойцы. Этот черт мог заставить тебя верить что кувшины растут на деревьях.
— Как шанс умереть позже, чем ты собирался. - Он поставил чашку и расплылся в кресле. - Откуда такое вино, морда ты шерстянная?
На это Рино не нашёл, что ответить сразу.
Храсс-Сиир наклонился вперед, скрипнув старым креслом, невольно притгивая внимание и перешел на заговорщицкий шёпот.
— Ты был военным. Знаю, что потом делал вещи, о которых мне лучше не спрашивать, чтобы не пришлось казнить тебя из уважения к должности. И знаю, что сейчас ты медленно гниёшь от отсутствия смысла. Поезжай туда. Посоветуй им, где ставить стены и как не терять обозы. Поругаешься с командирами, спасёшь пару тысяч идиотов, снова возненавидишь жизнь уже за дело.
— А если северяне придут? - Рино привычно вставлял палки в колеса паровозу его смысла.
Канцлер помолчал дольше обычного.
— Тогда ты хотя бы будешь там, где твоя мерзкая голова пригодится. - Он мерзко хихкнул и залпом опрокинул красную жижу внутрь, вставая и хлопая Рино по плечу.
Рино допил вино один. Город за окном не стал лучше составленным планом. Но впервые за пару зим у него в голове появилась дорога, которая вела не к следующей комнате ожидания, а просто на север, в грязь, к вороватым складам и тупым командирам.
Он собрался за два дня. Взял с собой мало: одежду, инструменты для черчения, старый нож, который не считался оружием, если носить его как столовый, и привычку просыпаться до крика.