Они вернулись в кузню так, будто никакой передышки между ними и огнем не было вовсе.
Рейн шла на полшага позади, уже снова в металле, хотя доспех сидел на ней кое-как, на скорую руку, будто она надела его не для защиты, а чтобы напомнить стенам, кто здесь хозяйка. Рино шел впереди, все еще чуть хромая, с тем сосредоточенным лицом, которое у него появлялось всякий раз, когда усталость начинала проигрывать делу.
Часовые у входа вытянулись так резко, что звякнули копья. Внутри кузни разговоры оборвались сами собой. Жар, копоть, шипение воды на металле, визг точильных камней, тяжелые выдохи мехов, багровое дыхание горнов. И поверх всего этого новая, уже узнаваемая пауза: рабочие ждали, что скажет он.
Рейн остановилась у двери и рявкнула, перекрывая грохот:
— Мастер вернулся. Кто здесь хотел семь сотен к закату, а не оправдания?
По рядам прокатился смешок, нервный и гордый одновременно.
Рино не стал играть на этом. Просто подошел к точильным станкам, сгреб к себе первую партию заготовок и сел.
— Кто умеет работать на камне, ко мне, — сказал он. — Не таращиться. Смотреть, как держу угол.
Он взял первую заготовку.
Камень взвыл.
Искры ударили в полумрак широкой дугой. Свет от зеркал, которые накануне развесили над горнами, дрожал в дыму и ложился на его руки, на сталь, на лица тех, кто столпился рядом. Рино вел кромку без лишнего нажима, как будто не точил железо, а выправлял смысл. Рейн стояла чуть в стороне, опершись плечом о колонну, и следила не только за ним, но и за рабочими. За тем, как у них меняются морды. Как из тупого ожидания проступает охота.
— Видите? — сказал один старый точильщик, сам не замечая, что заговорил шепотом. — Он не давит. Он ведет.
— Вот именно, — бросил Рино, не поднимая головы. — Давить будете себе на горло, если убьете кромку.
Кто-то хохотнул. Кто-то сразу заткнулся, увидев, как Рейн перевела тяжелый взгляд по рядам.
Когда первая кромка вышла чистой, без заусенца, он показал ее всем так же сухо, без показного торжества:
— Вот так. Еще раз.
И сделал вторую.
Потом третью.
Через полчаса возле него уже стояли пятеро. Через час визг точильного камня звучал не один, а в шесть голосов. Он все равно задавал ритм. Проверял. Иногда брал чужую заготовку и одним движением показывал, где тот перетянул угол, где перегрел кромку, где тупо испортил хорошее железо.
Рейн прошлась по рядам, и полы ее плаща, пропахшие дымом и зимним ветром, шуршали по камню.
— Смотрите на него, — сказала она одному из молотобойцев, который слишком долго косился на Рино вместо работы. — Если к закату ваши серпы будут тупее его языка, я проверю их на ваших же шкурах.
Молотобоец побледнел и отвернулся к камню.
Рино не обернулся даже на это.
Он точил, пока у него не стало пятьдесят готовых серпов. Потом взял чужие. Потом еще. Работал методично, и сама эта методичность действовала на кузню сильнее любого окрика. Люди уже не просто копировали движения. Они подстраивали под него дыхание. Под него ставили ноги. Под него молчали и ругались.
К этому часу пот уже стекал у него по вискам тонкими темными дорожками, смешиваясь с пылью от камня. Плечи налились свинцом. Иногда он на миг замирал не потому, что сомневался в угле, а потому, что телу требовалась одна лишняя секунда, чтобы не развалиться прямо над точилом.
— Воды, — коротко сказал он, не отрываясь от станка.
Рейн не приказала никому. Сама взяла кружку с бочки и подошла. Встала так близко, что он боком почувствовал холод металла на ее бедре. Рино выпил залпом, так жадно, что вода пошла по подбородку. Он облизнул губы, перевел на нее мутноватый от усталости взгляд и тихо, почти стыдливо уркнул, то ли благодаря, то ли просто показывая, что еще жив.
Рейн всмотрелась в его морду внимательнее. Под сажей уже проступала та нехорошая бледность, которую он сам всегда пытался прятать за упрямством.
— Пока еще нет? — спросила она тише прежнего.
Рино криво дернул ртом, будто хотел усмехнуться, но сил хватило только на намек.
— Пока нет.
У нее дернулось ухо.
— Врешь.
Он отвел взгляд обратно к железу, покачал пустую кружку в пальцах и нехотя признал:
— Немного.
Рейн фыркнула, но в этом звуке злости уже не было. Она взяла с ближайшего крюка полотенце и одним резким, почти грубым движением стерла полосы сажи у него со лба и скул, аккуратно обойдя глаза. От ее лапы пахло железом, кедром и тем холодным северным воздухом, который почему-то всегда оставался с ней даже у горна.
— Добей сотню, — сказала она, наклоняясь ниже, чтобы он слышал только ее. — И все. Потом вытащу тебя за шкирку, если начнешь геройствовать.
Он покосился на нее снизу вверх. Взгляд был усталый, но с тем самым упрямым огоньком, который особенно бесил ее именно потому, что нравился.
— Попробуй.
У Рейн чуть дрогнул угол рта.
— Не зли меня в хорошем настроении, архитектор, — проговорила она уже ровнее, но с низким рокотом под голосом.
Сказано это было вроде бы ему одному, однако ближайший подмастерье все равно едва не уронил заготовку и поспешно сделал вид, что его крайне интересует собственный камень.
Сотню он все-таки сделал.
Сотый серп лег в корзину с чистым, почти радостным звоном. К этому времени вокруг него уже стоял целый круг притихших рабочих, и никто не притворялся, будто наблюдает случайно. Рейн положила ладони ему на плечи и почувствовала, как под мокрым от пота фартуком дрожат мышцы.
— Всё, — сказала она ему в затылок низким, рокочущим голосом. — Камень отдай живым. Они тоже хотят стать легендой твоего цеха.
Он нехотя встал.
— А теперь марш в купальни, — добавила Рейн уже громче, командным, не терпящим возражений тоном, каким отдавала приказы целым отрядам. Но при этом её лапы остались лежать у него на плечах, большие, тёплые, чуть сжимая их с той осторожной силой, которую она никогда не позволяла себе показать в словах. — Отмоешься как следует. Я не потерплю, чтобы мой Строитель валялся в саже и поту, будто последний раб. Пошли. Это приказ.
У дверей он, как и прежде, не ушел молча. Оглянулся на рабочих, на старого мастера, на груды железа, уже рассортированные их собственными руками, и сказал:
— Станки не должны простаивать. У кого освободились руки, к точилам. Остальные быстро пересчитать: заготовки отдельно, незаточенное отдельно, готовое отдельно. И не складывайте как свиньи. Нам это на поля везти, а не в яму.
— Слышали? — рявкнула Рейн. — Делать, а не моргать.
Работа зашевелилась сразу, будто кто-то дернул город за сухожилия.
Только после этого она вывела его из цеха. На улице было холоднее, тише. Гул кузни еще шел за ними по камню, как глухое сердце. Рейн держала его под руку крепко, по-хозяйски, не давая ни ускориться, ни отстать.
— Ты неисправим, — сказала она.
— Это ты уже говорила.
— И еще скажу. Даже когда еле стоишь, все равно думаешь, кто там что не досчитал.
— Кто-то должен.
Она фыркнула, но хватка на его локте стала чуть плотнее.
— Сарайный генерал.
Он покосился на нее, уставший, но все еще способный ухмыльнуться.
— Хозяйка амбаров.
У Рейн дернулось ухо. Потом она чуть наклонилась к нему, так что он почувствовал у виска ее теплое дыхание.
— Щенок, — негромко бросила она с темной, почти довольной ухмылкой. Будто больше для себя, чем для него.
— Деспот.
Ее хвост коротко хлестнул по камню. Он не отвел взгляда. Оба на мгновение замолчали, и в этом молчании не было обиды. Только та грубоватая, еще не признанная до конца нежность, которая появляется у существ, уже слишком много прошедших рядом, чтобы церемониться, но еще недостаточно близких, чтобы назвать это вслух.
К купальням шли быстро. Жар от медных чанов встретил их раньше света. Влажный воздух пах хвоей, кедром, мокрым камнем и тем странным мирным запахом, который появляется в крепостях только там, где люди впервые за много дней моют с себя копоть, а не кровь.
Рино сел на скамью и потянулся развязать фартук. Рейн встала напротив, уже сдергивая с плеч пластины.
Он посмотрел на тяжелую сталь, потом на нее.
— Как ты вообще это носишь?
— Молча.
— Это не доспех. Это проклятая дверь от амбара.
У Рейн дернулся угол рта.
— И все-таки в ней я пережила больше зим, чем многие в твоих красивых чертежах.
— Она тебя сковывает.
Она на секунду задержала руку на предплечье и посмотрела на него уже иначе. Не как на измученный металл или любовника который слишком плотно прилегает к её коже. Не как на советника. Как на мастера, который в каждой вещи ищет не легенду, а изъян.
— Не «защищает», а «сковывает»? — переспросила она.
— Именно.
— Дерзкий ты ублюдок.
Рино сощурился, медленно провел мокрой ладонью по груди, стирая полосу сажи, и поднял на нее взгляд.
— Зато я вижу, где тебе тесно.
У Рейн дрогнул угол рта. Она молча расстегнула один из ремней, потом второй. Пластины с предплечья с глухим лязгом легли на камень.
— Не хватало еще залить доспех раньше времени, — бросила она с темной ухмылкой.
— Сначала отмоем с тебя эту пыль. Потом будешь критиковать мой панцирь и перестраивать мне весь замок.
— Если уж я моюсь, ты тоже.
Он сказал это неожиданно твердо. Она подняла бровь. Потом медленно оскалилась.
— Вот, значит, как.
Рино, все еще сидя, потянулся к оставшимся застежкам у нее на плечах. Неуклюже, с усталой ловкостью. Когда кираса с тихим лязгом легла рядом с остальными, у купальни вдруг стало неуютно тихо. Не от опасности. От слишком явного, слишком телесного присутствия друг друга.
Рейн вошла в воду первой и потянула его за собой.
Горячая вода ударила по ушам глухим шумом, забрала с шерсти стальную крошку, растворила в себе копоть трех дней. Они сидели друг против друга, потом чуть ближе. Рейн откинулась на медный край, влажная грива потемнела и прилипла к шее, по ключицам стекали тонкие дорожки воды. Рино, сам того не замечая, устроился так, будто искал не удобства, а опоры, и задержал на ней взгляд дольше, чем позволяла осторожность.
— Безупречная, да? — спросила она, заметив это почти сразу.
Он смутился, даже теперь.
— Я не про это.
— Врешь.
— Ладно. Про это тоже.
Рейн коротко рассмеялась, совсем не по-генеральски. Потом взяла губку и начала отмывать ему плечи. Делала это не церемонясь: сильно, уверенно, будто стирала с него не только сажу, но и саму усталость. Когда он по привычке попытался вырваться из-под слишком жесткой руки, она рыкнула:
— Сиди.
— Я не вещь.
— А ведешь себя как вещь, которую надо отскребать от станка ломом.
Он хотел ответить колкостью, но вместо этого только тихо, почти стыдливо заурчал, когда ее когти прошлись по загривку и начали разминать забитые мышцы.
— Заботливая ты, — пробормотал он.
— Милая?
Он слегка замялся и покосился на нее, уже понимая, что сказал слишком много.
— Может... быть...
— Если это услышит легион, решат, что ты сбрендил от пара.
— Им полезно.
Вода вокруг темнела от копоти. Рейн отмывала ему спину, грудь, руки, а он сидел в ее тепле, разомлевший и притихший, и от этого ее властность становилась только острее. Она ухаживала за ним не мягко. Скорее так, как хищник носит в логово раненое, но свое: грубо, точно, ревниво.
Потом он все-таки коснулся ее нагрудных шрамов кончиками пальцев.
Сначала едва-едва, будто проверяя, не оттолкнет ли. Потом увереннее, прослеживая неровную линию там, где металл годами вгрызался в одно и то же место. Рейн чуть замерла. Для нее это было почти неприличнее любого взгляда: не желание, не жадность, а чужое, внимательное раздражение от того, как плохо подогнана вещь, которая слишком давно считалась второй кожей.
— Тебе правда нужен другой доспех, — сказал он, подняв на нее глаза. Усталые, но упрямые. — Не эта хрень. Он тебя не бережет. Он тебя жрет.
— Сначала горны. Потом доспех.
Он покачал головой, и мокрая прядь прилипла к виску.
— Нет. Сначала горны. А потом я сам тебя переодену. Нормально. Чтобы ты перестала таскать на себе эту кривую железную могилу и хоть раз двигалась не как осадная башня.
У Рейн медленно дрогнул угол рта. В золотых глазах мелькнуло что-то темное, довольное и почти растерянное сразу. Он говорил это не как мастер кузни даже и не как советник. Как тот, кто уже внутренне присвоил себе право вмешиваться в ее броню, в ее привычки, в то, как она носит собственное тело.
— Звучит как угроза, — пробормотала она ниже обычного.
— Прими как обещание, — ответил он так же тихо. И, помедлив долю секунды, добавил уже почти смущенно: — Я просто не хочу, чтобы тебе было тесно в твоей же шкуре.
Рейн качнулась к нему ближе и прикусила край его уха. Не больно, но ровно так, чтобы у него сбилось дыхание и по спине прошла короткая, предательская дрожь. Рино вздрогнул всем телом, судорожно вцепился пальцами в край купели и только потом выдохнул, слишком медленно, слишком жарко, чтобы это можно было выдать за спокойствие.
Она не отстранилась сразу. Еще секунду подержала пасть у самого его уха, слушая, как неровно он дышит после ее укуса, и только потом тихо, почти довольно прорычала:
— Обнаглел, южанин.
Рино повернул к ней голову настолько, насколько позволяла близость. Щека почти скользнула по ее щеке, взгляд был мутный от жара и усталости, но уже совсем не смирный.
— Просто устал, — сказал он, и голос сорвался ниже обычного. — И слишком привык, что ты близко.
У Рейн дернулось ухо. Хвост под водой медленно качнулся, задел его голень и замер там, как живая скоба.
— И поэтому решил раздеть своего генерала? — спросила она, всматриваясь в него с тем темным, опасным весельем, которое появлялось у нее всякий раз, когда он наступал на границу и не отступал.
Рино выдержал этот взгляд. Потом наклонился еще ближе и выдохнул ей прямо в ухо:
— Именно поэтому, — выдохнул он ей в ухо, и в его голосе уже не осталось ни капли той прежней стыдливой осторожности.
Рейн не ответила сразу. Только обвила его ногу хвостом под водой и притянула ближе, пока он не уткнулся ей в шею, мокрый, разнеженный и уже почти засыпающий.
— Засыпаешь? Неужто ты так разнежился, морда? — спросила она тихо. — Еще пять минут.
— Если я сейчас усну, ты опять скажешь, что я твоя вещь.
Она замерла.
Потом медленно, очень медленно обхватила его со спины и прижалась щекой к мокрому загривку.
— Оружие я чищу, потому что от него зависит, кто умрет, — сказала она. — А тебя я отмываю, потому что без тебя я сама превращусь в камень. Разницу понял?
Он не ответил, только уши у него вспыхнули жарче прежнего, и он опустил глаза.
Рейн уже потянулась за полотенцем, когда он вдруг перехватил у нее губку.
Она замерла.
— Сиди, — буркнул он, не поднимая глаз. — У тебя на шее и под ключицей полкузни налипло.
У Рейн дернулось ухо.
— Ты сейчас командуешь мне?
Рино наконец посмотрел на нее. Усталый, мокрый, разомлевший от жара, он все равно ухитрился сделать этот взгляд почти вызывающим.
— Да. Повернись.
Она могла бы рассмеяться. Могла бы рыкнуть. Могла бы одним движением макнуть его обратно в воду за такую наглость. Но вместо этого только медленно оскалилась и развернулась к нему спиной, настолько близко, что горячая вода качнулась между ними.
Рино придвинулся и провел губкой по ее плечу. Потом еще раз, сильнее, счищая въевшуюся копоть из-под ремней, вдоль шеи, по загривку, там, где броня натерла шкуру почти до красноты. Делал он это без церемоний, по-мастерски, как будто исправлял плохо подогнанную деталь, и именно от этого прикосновения становились особенно неприличными.
— Тише, — сказал он, когда она рефлекторно дернулась. — Не мешай.
— Наглая ты морда... — пробурчала Рейн, и в этом ворчании злости оказалось меньше, чем ей бы хотелось.
— Зато глаз верный, — тихо ответил он.
Несколько мгновений они молчали. Потом Рейн выдохнула, тяжелее прежнего, и позволила ему закончить. Для нее это было почти невыносимо странно: сидеть в горячей воде, голой, под руками южанина, которого она когда-то собиралась сломать, и чувствовать не угрозу, а то, как с нее вместе с сажей снимают накопившуюся за годы жесткость.
Рейн взяла полотенце, вывела его из воды, закутала в белую шкуру и принялась растирать, пока мех снова не стал сухим и пушистым. Потом завернулась сама, и они, оба пахнущие кедром и горячим металлом, пошли обратно, таща за собой на плечах остатки пара.
В небольшой мастерской Рино разложил на столе пергаменты.
— Не крутить мехи, — сказал он, уже рисуя. — Поставить их под лапы. Дать весу самого кузнеца качать воздух.
Рейн сперва нахмурилась, потом резко выпрямилась.
— Под лапы?
— Да. Пока бьет и двигается, сам кормит горн воздухом.
Она положила ладони по обе стороны от чертежа и уставилась на линии так, словно там лежал новый способ выигрывать войны.
— Сукин ты сын, — сказала Рейн, уставившись в чертеж так, будто хотела прожечь в нем дыру.
— Спасибо, — отозвался Рино слишком быстро и слишком довольно.
Она подняла на него тяжелый взгляд.
— Это было не спасибо.
Уголок его рта дернулся.
— Было.
Рейн еще секунду смотрела на него, будто сама себе противоречила через силу. Потом коротко фыркнула.
— Ладно. Было.
Они вернулись в цех сразу, не дожидаясь даже, пока волосы у нее окончательно высохнут. Рейн только накинула плащ на голое после купальни тело, а Рино вышел в чистой рубахе и без шкуры, уже снова целиком поглощенный делом.
Кузня к этому времени не умерла. Она просто сменила ритм. Кто-то еще точил, кто-то пересчитывал, кто-то уже разбирал плиты у центрального горна.
— Где педаль удобнее? — спросил Рино у рабочих, не как командир, а как соавтор. — Впритык к наковальне или дальше?
Старый кузнец, тот самый, у которого мозолистые лапы выглядели как корни старого дерева, шагнул вперед, прикинул шаг, топнул по камню и сказал:
— Полтора шага от горна. Левой лапой. Совсем впритык искры кожу прожгут и спотыкаться будем. А тут в самый раз. Бить можно и качать можно.
Рино кивнул так, будто именно этого и ждал.
— Слышали? — сказала Рейн. — Вскрывайте плиту здесь. Медь тащить сейчас. Кожу тоже. И если к рассвету этот горн не начнет дышать сам, я заставлю вас качать его собственными легкими.
Работа сорвалась с места.
Кирки, лом, треск камня. Мел на полу. Скрип кожи. Стук металла о металл. Рино время от времени отрывался от точила и подходил проверить уклон, длину трубы, посадку мехов. Потом снова садился точить, потому что железо тоже ждать не могло.
Когда старый мастер помог ему выбрать точку и получил за это простое, человеческое «спасибо» и хлопок по плечу, кузня замерла на долю секунды. Здесь не благодарили так. Здесь использовали, наказывали, хвалили за службу. Но не благодарили.
— Мы с тобой это сделали, — сказал ему Рино, разломив кусок мяса надвое. — И они тоже.
Старый мастер взял свою половину так, будто ему в руки положили не еду, а чин.
— Не подведем, Мастер, — прохрипел он.
Педаль заработала еще до полуночи.
Старый кузнец поставил левую лапу на широкую деревянную планку. Качнул.
Горн рявкнул.
Еще качнул.
Пламя поднялось выше, ярче, ровнее.
Без отдельного подмастерья у мехов. Без лишних криков. Без потерянного времени.
Кузня на секунду застыла, а потом загудела так, будто именно этого все и ждали с самого начала войны.
— Ну вот, — тихо сказал Рино, и улыбка у него получилась почти детская от изнеможения и злого счастья. — Получается.
— Получается, — повторила Рейн.
И уже громче:
— У кого освободились руки, к точилам. Остальные ставят то же у соседних горнов. Никто не стоит, как пень, если не хочет сдохнуть зимой.
Потом ей пришлось уйти. Склады, донесения, советы, лорды, цифры, ругань интендантов. Она ушла неохотно, прежде объявив на весь цех:
— Мастер остается за старшего. Слушать его как меня.
И уже только ему, вполголоса:
— Если луна коснется башни, а ты еще будешь тут, я приду и откушу тебе голову.
— Врешь.
— Проверишь.
Она ушла, а он остался.
Работал, пока визг точил не вошел в кровь. Руководил, пока вскрывали полы и укладывали новые трубы. Останавливался только чтобы глотнуть воды, попробовать угол кромки ногтем, сказать кому-нибудь не «тупи» или «хорошо», или «нет, так хрень получится».
Когда Рейн вернулась, плащ у нее был забрызган дорожной грязью, а в руке лежал свиток с тяжелой печатью. Кузня к этому часу уже стала неузнаваемой. Пол дышал медью. Горны ревели новым голосом. Возле Рино росла куча заточенных серпов, холодных, острых и уже почти похожих на урожай.
Она подошла к нему, не заботясь о том, что ее плащ пачкается о его плечо.
— Совет лордов хотел знать, зачем я трачу ресурсы на твои игрушки, — сказала она. — Я отправила им цифры.
— И?
— И эти трусливые твари прислали вдвое больше угля и провизии. Их напугало, как быстро ты заставил железо работать на нас.
Рино только хмыкнул и поднял следующий серп к камню.
— А что у нас по готовому? — спросил он.
Рейн кивнула на ящики, которые уже начали таскать к снабжению.
— Триста сорок восемь готовых серпов. И еще полсотни почти дошли. Три дня, Рино. За три дня ты перевернул эту крепость.
Он замолчал. Камень продолжал петь.
Потом, не прекращая работы, обвел взглядом цех и сказал:
— Тогда быстро пересчитать остаток. Заготовки — в одну кучу. Незаточенное — в другую. Готовое — грузить на подводы. На поля пора собирать отряды.
Усталые рабочие, уже предвкушавшие эль и сон, все равно зашевелились с той покорной готовностью, которая рождается не из страха, а из смысла.
Старый мастер рявкнул:
— Живее! Каждую железку на место!
Ящики пошли к воротам. Заготовки — в дальний угол. Брак отдельно. Готовое — под печати интендантов. Рейн стояла у колонны и смотрела, как он, едва держась на ногах, все еще собирает этот мир по винтику.
Когда цех наконец притих, а последние рабочие разошлись, она подошла к нему вплотную.
— Теперь ты позволишь мне быть хозяйкой? — спросила она.
Он устало улыбнулся.
— Ты здесь и так хозяин, Рейн.
Потом назвал ее по имени еще раз — мягко, почти домашне, с той теплой хрипотцой в голосе, от которой у нее странно сжималось внутри, — и спросил:
— Как ты сама, Рейн?
Этот вопрос ударил ее больнее любого клинка.
Она отвела его в покои уже без спешки. Слишком устали оба. Слишком много в этот день было сделано руками, голосом, нервами.
У камина она опустилась перед ним на корточки, положила ладони ему на колени и сказала честно, без генеральского рока:
— День был дерьмовый. Склады воняют гнилью. Лорды — трусостью. Я считала зерно и смотрела в глаза тем, кто готов был сожрать друг друга из-за мешка муки. А потом пришла в кузню и увидела, что ты делаешь с этим местом. И стало легче.
Он слушал, обнимая ее руку обеими лапами.
— Тот вечер, когда меня притащили к тебе, — сказал он потом, осторожно, словно наступал на лед. — Ты считала все это ересью. Я до последнего думал, что мне придется либо сбежать, либо сдохнуть, прежде чем ты передумаешь. А не сидеть с тобой у одного огня. Не делить постель. Не...
Он запнулся.
Рейн подняла глаза.
— Не... что?
Он усмехнулся слишком криво, чтобы это можно было принять за шутку. Потом отвел взгляд в огонь.
— Не привыкать к тому, что ты рядом, — сказал он тихо. — Не ждать, что ты сейчас войдешь и начнешь опять переворачивать весь воздух в комнате. Не... менять с тобой мир.
Пламя в камине треснуло и осыпалось ниже.
Она долго молчала, глядя в огонь. Потом качнула головой, словно не могла поверить, что говорит это вслух.
— Я ведь правда думала, что мир держится на одном только страхе. Что режешь, жжешь, берешь, что можешь унести, и этого достаточно. Десять лет жила именно так: кормила эту землю одной войной и собирала обратно только трупы да голод. Мне казалось, так и должно быть. А потом ко мне втащили тебя — в крови, на цепи, злого, хромого, с таким видом, будто это не я сейчас решаю, жить тебе или нет. И ты прямо там, в горящем архиве, начал вбивать мне в голову свою ересь. Что сталь можно пустить не только в брюхо врагу. Что можно остаться. Что можно править, а не просто выжигать все к чертовой матери. Я и была слепой сукой.
Она подняла на него тяжёлый взгляд.
— И самое хреновое, что ты был прав.
У него дернулось горло. На мгновение Рейн показалось, что он сейчас опять спрячется за своей сухой насмешкой, за очередной колкостью, за привычкой не показывать, как глубоко ее слова в него входят. Но он только сидел и смотрел на нее слишком открыто для того, кто еще недавно ждал от нее только боли.
— Если бы мне нужны были только твои руки, мастерство, — продолжила она уже тише, — ты бы спал в кузне на соломе под охраной. Жрал бы из общей миски. И я бы приходила к тебе только за приказами и чертежами. Но ты здесь.
Он сглотнул. Потом тихо, очень тихо сказал:
— Надеюсь, ты не врешь.
Рейн наклонилась и едва слышно уркнув уткнулась лбом ему в висок.
— Ложь — оружие слабых. А мне незачем лгать тому, кто и так в моей власти.
Он дернулся от прикосновения, а потом еще уже от этого слова, и она сразу почувствовала.
— Не в такой, — сказала она еще тише. — Не как вещь. Не как оружие. Хотя, да, я ревную тебя и охраняю как дура. Но оружие не делит хлеб с кузнецами. Не спорит со мной о войне. Не заставляет меня чувствовать себя живой.
Он покраснел так сильно, что это было видно даже в тусклом, ораньжевом свете камина.
— Похоже, я и правда стал твоей вещью, — пробормотал он, пытаясь отшутиться. — Ревниво хранимой. Хорошо смазанной.
Рейн сначала замерла, потом коротко, зло усмехнулась.
— Еще слово в таком духе, и я правда начну хранить тебя под замком.
— Видишь?
— Вижу, — сказала она. — И все равно не отпущу.
Он покраснел еще сильнее и опустил глаза. Рейн провела пальцами по его щеке, потом поднялась, потянула за собой к ширме, где в медном тазу еще дымилась горячая вода, и, не спрашивая больше, начала смывать с него свежую кузнечную пыль, которую он успел снова собрать на себя за остаток суток. Без лишних слов. Только вода, треск углей и ее руки, сильные, уверенные, слишком внимательные.
— Чувствуешь? — спросила она, ведя губкой вдоль позвоночника; другая ее лапа скользнула следом, чуть нажимая, словно проверяла, как глубоко в нем еще сидит усталость.
Рино дернул плечом и покосился на нее через мокрые пряди меха. От этого прикосновения по спине шла жаркая дрожь, и он сердито злился на себя за то, что ему это так нужно.
— Чувствую, — буркнул он, стараясь сделать голос ровным.
Рейн склонила голову к его уху. В тоне не было приказа, только упрямая, почти детская настойчивость:
— Что именно?
Он фыркнул, дернул уголком пасти, пытаясь спрятаться в привычной колкости:
— Что ты чертовски упрямая.
У Рейн чуть дрогнуло ухо. На миг ей будто хотелось огрызнуться, но вместо этого она только провела губкой медленнее, вдоль старого шрама у него под лопаткой, и спросила совсем тихо:
— А еще?
Он замолчал. Плечи у него поначалу упрямо стояли камнем, потом понемногу опустились под ее ладонью. Он уже понимал, что она не отстанет, пока не услышит правду не от его острого языка, а от него самого.
— Что тяжесть уходит, — выдохнул он наконец. И, помедлив, почти неслышно добавил: — Когда ты так... ласково держишь.
Она ничего не ответила, только продолжила. Потом помогла ему обсохнуть, подвела к большому медному зеркалу и встала позади.
В отражении он был уже без сажи, усталый, серебристый, слишком живой для этого черного замка. А она за его плечом казалась не палачом, а большой темно-синей тенью, которая решила впервые в жизни быть не угрозой, а укрытием.
Он потянул ее за руку к ложу. Она пошла сразу, как будто только этого и ждала.
Под тяжелыми шкурами разговор еще не кончился.
— Ты все еще боишься, — сказала она ночью, когда он долго ворочался рядом.
— Да.
— Меня?
— Того, что я примерно знаю, что ты ответишь.
Она приподнялась на локте.
— И что же?
— Что кровь врагов для тебя важнее всего. Несмотря ни на что. А тут появился я. И вместо побега... — он неловко повел плечом. — Сам видишь.
Рейн долго смотрела в темноту, потом ответила:
— Кровь врагов была для меня валютой. Потому что больше у меня ничего не было. Но ты принес мне другую меру. Серпы. Хлеб. Поля. Сергалов, которые не только убивают, но и делают что-то руками. Я не обещаю стать святой, Рино. Я все еще Рейн Сильвес. Но я устала от войны, которая умеет только жрать.
Она притянула его к себе плотнее.
— Ты мой шанс перестать быть просто мясником.
Он тихонько уркнул ей в шею, уже полусонно.
— Надеюсь, ты не врешь.
— Спи, — сказала она. — А утром увидишь, сколько правды в моих складах, а не в моем языке.
Она обнимала его всю ночь крепко, почти собственнически, но не отпускала ровно настолько, чтобы ему было тепло, а не тесно. И сам того не заметив, он провалился в бездонный сон, какого не знал со дня пленения.