Рейн уже почти проваливалась в тяжёлую, сырую дрему после пережитой близости, когда Рино снова коснулся её шеи. Не настойчиво, даже не нагло на первый взгляд, а будто проверяя, насколько далеко теперь простирается его право на неё. Но в этой осторожности и заключалась самая дерзкая часть. Шершавое прикосновение к чувствительной коже под челюстью выбило из неё короткий, невольный рокот; он сорвался выше обычного, почти стыдно, и от этого у самой Рейн потемнело в глазах.
Его лапа медленно поднялась от груди к горлу, и Рейн почувствовала, как внутри неё, под тем местом, где когда-то лежала одна только выдрессированная воля, снова раскрывается уже знакомая брешь. Инстинкты метались между привычным желанием стиснуть, подмять, удержать под собой и странной, всё более глубокой готовностью замереть и позволить ему делать с ней то, на что никто прежде не смел даже намекнуть.
— Если ты будешь делать так и дальше, — хрипло выдохнула она, щуря золотые глаза, в которых хищность мешалась с почти сонной нежностью, — этот замок и правда останется без Генерала. Я не заставлю себя даже встать с этих шкур. Не то что снова командовать легионами.
Она перехватила его лапу у самой шеи, но не для того, чтобы остановить. Только прижала к своим губам, обожгла подушечки горячим дыханием и на секунду задержала так, словно пыталась запомнить сам вкус этого нового, пугающего порядка. Её хвост, всё ещё укрывавший их обоих, собственнически дёрнулся и сильнее стянул кольцо вокруг его ног.
— Ты нашёл во мне то, чего не смог найти ни один враг за десятилетия, — сказала Рейн уже тише. — Брешь в доспехе. И теперь хозяйничаешь в этой крепости, как будто она с самого начала строилась под тебя.
Она чуть приподнялась над ним. Синяя грива рассыпалась по его плечам тёмной занавесью, отрезав их от комнаты, от камина, от глухой жизни за стенами. Когти у неё были убраны, но запястья Рино она держала крепко, почти по-прежнему властно, словно сама ещё не решила, кто из них ведёт эту осаду, а кто уже сдался.
— Тебе правда нравится видеть меня такой? — спросила она с хищной, лукавой усмешкой. — Податливой в твоих лапах? Почти слабой?
Потом снова опустилась ниже, коснулась своим носом его носа и глубоко вдохнула его запах — жар, остатки меда, шерсть, кузницу, дом, которого у неё никогда не было. Рокот в её груди стал густым и тягучим, заполняя тесное пространство под шкурами, и в этой вибрации было больше приглашения, чем в любых словах.
— Продолжай, — выдохнула Рейн в самые его губы. — Я хочу увидеть, как далеко ты зайдёшь, если я и правда позволю тебе довести меня до конца. Как ты решишь.
Рино ответил не сразу. Под её взглядом, под её гривой, под тяжестью её тела он вдруг показался не пленником и не дирежёром чужой переделки, а существом, которое уже слишком глубоко зашло внутрь, чтобы теперь притворяться, будто не понимает собственной власти.
— Мне нравится быть с тобой, — тихо сказал он наконец. Голос у него был сбитый, но честный, без всякой защиты. — Если тебе будет хорошо, я отдам всё, чтобы тебе было хорошо.
Он запнулся лишь на миг, как будто дальше начиналась территория, где слова уже опасны.
— Если тебе приятно душить меня или властвовать, я руду рад твоей силе над собой... Я просто хочу быть твоей вещью. И это прекрасное чувство.— продолжил он ещё тише, — я приму и это. С радостью.
Пока он говорил, Рино осторожно попытался высвободить одну лапу из её хватки. Рейн почувствовала это сразу. Пальцы у неё на секунду сжались сильнее — сработал старый, звериный инстинкт собственницы. Не отпускать. Не отдавать. Не выпускать из кольца то, что уже легло под сердце. Но она пересилила его. Медленно, почти нехотя, разжала хватку и позволила его лапе скользнуть по своей коже.
Эта уступка далась ей тяжелее, чем иная победа на поле боя.
— Ты безумен, Рино, — выдохнула Рейн, и в её голосе нежность мешалась с чем-то темным, старым и очень голодным. — Ты хоть понимаешь, какую власть предлагаешь хищнику? Ты хоть понимаешь, что я могла бы сделать, если бы и правда позволила себе всё, что во мне просыпается рядом с тобой, м?
Она прижалась к нему ниже, всем своим весом, не грубо, но так, чтобы он всем телом почувствовал её силу, её размер, её неоспоримость. Потом едва заметно коснулась зубами его шеи там, где бешено бился пульс. Не укусила. Только обозначила меру его беззащитности — и меру доверия, которое он ей отдавал.
— Мне не нужно ломать тебя, или душить, чтобы чувствовать свою власть, — прорычала Рейн ему в самую кожу. — Самая страшная её часть в том, что ты ведь сам этого хочешь да?
Она поймала его высвободившуюся лапу и прижала к своей щеке, закрыв глаза так, будто это прикосновение вдруг оказалось важнее любых приказов, любых карт, любых сегодняшних побед внизу, за стенами. Хвост её снова дёрнулся и окончательно запечатал их общий кокон из шкур и тепла.
Когда Рейн заговорила снова, в голосе не осталось почти ничего от привычной генеральской резкости.
— Будь моим, — прошептала она. Почти не как приказ. Почти как просьба, от которой самой становилось страшно. — Не потому, что я сильнее. Не потому, что умею прижать к полу весь этот мир. А потому, что только здесь, рядом с тобой, я вдруг не чувствую больше этот мир ледяной пустошью.
Она подняла голову и посмотрела ему в глаза открыто, без доспеха даже в лице. В этом взгляде ещё была хищница, ещё была Рейн Сильвес, привыкшая брать и удерживать. Но рядом с этой силой уже стояло другое: почти домашняя нужда в нём, тихая и страшная своей честностью.
Она ждала его следующего движения, уже не навязывая своего ритма. Готовая принять от него и ласку, и новую дерзость, и то добровольное подчинение, которое он предлагал ей так спокойно, будто вручал не собственную шею в её зубы, а ключ от дома, в котором просил пустить его жить.
— Я твой. — Он провел по её длинному подбородоку и спустился к шее, лаская.
— И ты моя. — На этих словах он легонько сжал её шею, довольно ощутимо, но мягко и немного... властно.
Рейн резко втянула воздух сквозь стиснутые клыки. Лапа Рино, такая тёплая, такая уверенная, легла на её шею — не как на трофей, а как на самое сокровенное. Давление было ощутимым, но не жестоким: ровно настолько, чтобы кровь застучала в висках громче, а внизу живота разлилась тяжёлая, сладкая волна. Каждый удар пульса теперь отдавался прямо под его пальцами, и от этого у неё по позвоночнику пробежала дрожь, которую она не смогла сдержать.
В груди поднялся низкий, почти жалобный стон — не угроза, а признание. Горло под его ладонью стало вдруг невероятно чувствительным: каждое движение его пальцев, каждое лёгкое сжатие отзывалось жаром, что стекал ниже, собираясь тяжёлым, пульсирующим узлом между бёдер. Ноги сами собой напряглись, хвост судорожно дёрнулся и туго обвился вокруг его бёдер, будто боялся, что он сейчас исчезнет.
В голове шумело. Мысли, всегда острые как клинки, сейчас расплывались, тонули в густом, сладком тумане. Она чувствовала себя одновременно огромной крепостью, которую только что открыли изнутри, и маленьким, дрожащим существом, которое впервые позволило себе быть пойманным. Страх и восторг смешались так плотно, что невозможно было отделить одно от другого.
— Рино… — выдохнула она его имя почти беззвучно, и голос предательски сорвался на хриплый, низкий стон. Под его пальцами горло вибрировало, выдавая каждую дрожь, каждую волну жара, что прокатывалась по телу. Она была мокрой, горячей, открытой — и это ощущение собственной беззащитности перед ним било сильнее любого удара в бою.
Её когти невольно впились в шкуры по обе стороны от его головы, но она не отводила глаз. Золотые зрачки расширились так, что почти съели радужку. В них плескалось что-то дикое, древнее и совершенно беспомощное перед тем, как он сейчас её держал.
— Сильнее… — прошептала она вдруг, почти против воли, и сама удивилась тому, как жадно, как отчаянно это прозвучало. Тело выгнулось под ним само, прижимаясь ближе, подставляясь ещё откровеннее под его ладонь. — Не останавливайся. Я… Я твоя... Я хочу чувствовать, как ты меня держишь. Я хочу чувствовать, как ты мной владеешь.
— Что… — Рино выдохнул это почти шёпотом, и в его голосе скользнула опасная, бархатная хрипотца. Его глаза потемнели, а на губах медленно, хищно расцвела улыбка — та самая, от которой у Рейн всегда замирало внутри. Он слегка усилил хватку на её горле, ровно настолько, чтобы она почувствовала, как его пальцы властно, но ласково прижимаются к пульсирующей жилке. — Ещё раз? Или… я могу просто помучать тебя близостью? Держать вот так, прижимать к себе, чувствовать, как ты дрожишь и мокнешь подо мной… и не дать тебе разрядки. Скажи, генерал… — он наклонился ближе, почти касаясь губами её приоткрытого рта, и его голос упал до низкого, рокочущего шёпота, полного тёмного удовольствия, — ты правда будешь меня ненавидеть потом?
Его свободная рука скользнула по её боку, когти легко, дразняще прошлись по чувствительной коже под шерстью, и в этом прикосновении было столько нежной жестокости, что у Рейн перехватило дыхание.
— Ненавидеть тебя? — хрипло рассмеялась она, и этот звук больше походил на властное рычание. — Рино, ты даже не представляешь, на что ты замахнулся. Помучать... генерала? Ту, что привыкла терпеть раны и лишения годами?
Она медленно, дразняще подалась вперёд, фактически наваливаясь всем своим весом на его руку, которая всё ещё сжимала её шею. Золотые глаза потемнели, сузившись до узких щелей, в которых плясало пламя камина.
— Попробуй, — прорычала она ему в самые губы, обжигая их своим дыханием. — Попробуй довести меня до края и удержать там. Я хочу посмотреть, как долго твоё «самообладание» выдержит мой напор, когда я начну молить тебя о разрядке.
Она не стала ждать ответа. Её хвост, туго обвивший его бедро, начал медленно и ритмично сжиматься, притирая его к своему телу в немом вызове. Она запустила когти в шкуры по бокам от его головы, фиксируя его, и начала медленно, изнуряюще лениво тереться своей грудью о его мягкий живот, чувствуя каждое его вздрагивание.
— Если ты решишь оставить меня без финала... — она прикусила его нижнюю губу, не до крови, но ощутимо, — то готовься к тому, что я не выпущу тебя из этой спальни до самого рассвета. И следующего заката тоже.
Она снова уткнулась носом в его шею, жадно вдыхая запах его азарта. Её тело уже мелко подрагивало от предвкушения этой пытки, которую он ей пообещал, и она была готова принять этот вызов с яростным восторгом.
Рино ответил не сразу. Под её взглядом, под её гривой, под тяжестью её тела он вдруг показался не пленником и не дирижёром чужой переделки, а существом, которое уже слишком глубоко зашло внутрь, чтобы теперь притворяться, будто не понимает собственной власти.
— Ты... — Рино запнулся лишь на миг, как будто дальше начиналась территория, где слова уже опасны. — Действительно хочешь... Отдать контроль... Южанину?" Рино слегка помедлил и мягко погладил Рейн по голове.
Его слова, произнесённые этим тихим, прерывистым шёпотом, ударили ей в самое сердце сильнее, чем любой таран в ворота крепости. Её рокот на мгновение замер, превратившись в тяжёлый, благоговейный выдох.
Рейн медленно подняла голову. В золотой глубине её глаз теперь не было хищного блеска — только бездонное, почти пугающее своей силой доверие. Она чуть приподняла подбородок, всё ещё чувствуя тепло его ладони на своей гриве.
— Контроль… — выдохнула она, и голос её вибрировал от честности, лишённой всякой гордости. — Рино, я отдаю его не «южанину». Я отдаю его тебе. Тому, кто заставил моё ледяное сердце плавиться быстрее, чем воск в кузнице.
Она медленно открыла глаза шире и посмотрела на него так, словно видела не просто пленника или советника, а единственное существо, способное удержать её от падения в прежнюю пустоту.
— Да. Я хочу этого. Я хочу знать, на что способен твой южный темперамент, когда перед тобой не генерал в доспехах, а просто женщина, которая жутко жаждет твоего прикосновения. Мучай меня. Ласкай. Властвуй… Делай всё, что велит твоё сердце.
Она придвинулась ещё ближе, так что их дыхания смешались, и её хвост отпустил бедро и нежно, но крепко обвился вокруг его запястья, словно пристегивая его к себе. — Моя крепость... — выдохнула она прерывисто, почти задыхаясь, — открыла ворота, Дорогой...~ Входи... и делай с ней всё, что пожелаешь...
Голос Рейн дрожал, низкий и хриплый, каждое слово вырывалось с тихим, влажным придыханием, будто она уже едва держалась.
— Я не двинусь с места... пока ты не позволишь… — она судорожно втянула воздух, и в этом вдохе прозвучал едва слышный, дрожащий стон, — или пока не сойду с ума... от твоего искусства...
Она замерла, ловя каждое его движение, полностью готовая к любой «пытке», которую он для неё приготовил. Тело её уже дрожало от предвкушения — не страха, а той глубокой, почти болезненной сдачи, которую она никогда прежде не позволяла себе даже в мыслях.
В комнате стало тихо. Только треск огня в камине да их общее, тяжёлое дыхание. За толстыми стенами продолжалась жизнь крепости — шумели кузницы, пересчитывали первые возы пшена, готовились к долгой зиме, — но здесь, в этом тёплом коконе из шкур и меха, время остановилось. Здесь была только она — северная волчица, наконец позволившая себе быть пойманной, и он — южанин, чьи тихие ереси давно уже стали для неё единственной настоящей властью.
Рейн закрыла глаза и отдалась его рукам, чувствуя, как медленно, но верно тает последняя броня, которую она столько лет носила вместо кожи.
Рино ласково, практически педантично провёл коготком по её позвоночнику, вычерчивая каждую позвонок с почти инженерной точностью. Его хвост уверенно обвился вокруг её бедра гораздо выше, чем прежде, и начал медленно, ритмично сжиматься, поигрывая, притягивая её тело ещё плотнее к себе.
Его слова, произнесённые этим тихим, прерывистым шёпотом, ударили ей в самое сердце сильнее, чем любой таран в ворота крепости. Такой безоговорочной преданности, такой готовности отдать себя целиком его силе... Его рокот на мгновение замер, превратившись в тяжёлый, благоговейный выдох. От его педантичного движения по её позвоночнику у Рейн перехватило дыхание. Коготок Рино медленно, миллиметр за миллиметром, вычерчивал на её спине карту её же подчинения, и за каждым его мизерным продвижением следовала вспышка жара, от которой пальцы на её лапах непроизвольно поджались, впиваясь в шкуры.
Её рокот стал прерывистым, когда его хвост по-хозяйски обвился вокруг её бедра. Это прикосновение — выше, интимнее, чем раньше — заставило её судорожно выдохнуть ему в шею. Он не просто ласкал, он изучал её, как сложный механизм, который сам же и построил.
— М-м-м… Рино… — сорвалось с её губ хриплым, почти жалобным стоном.
Она попыталась податься навстречу его хвосту, инстинктивно ища большего давления, но тут же замерла, вспомнив своё обещание отдать ему контроль. Её плечи мелко дрожали, а грива рассыпалась по его груди, щекоча кожу.
Его неспешность сводила её с ума. Это была настоящая осада: медленная, методичная, не оставляющая шансов на спасение. Каждый сантиметр её тела, которого он касался, начинал пульсировать в ожидании чего-то большего, но он лишь продолжал свою игру, дразня её инстинкты.
Она прикусила плечо, чтобы не издать слишком громкий крик, и её глаза затуманились, отражая только золото камина и его силуэт.
— Ты… ты действительно хочешь довести меня до безумия… — прошептала она, и её хвост, не выдержав, в ответном жесте крепко сжал его лодыжку. — Твои южные методы… куда опаснее северных мечей.
Она замерла, полностью отдаваясь его когтям и хвосту, чувствуя, как внутри неё растёт напряжение, подобное натянутой тетиве, которая вот-вот лопнет, если он не добавит к этой ласке хотя бы каплю своей прежней властности.
Рино провёл когтем по её позвоночнику с почти инженерной точностью — медленно, сосредоточенно, словно вычерчивал на её теле сложнейший чертёж. Каждый миллиметр продвижения оставлял за собой цепочку дрожи, от которой шерсть Рейн вставала дыбом. Его хвост тем временем уверенно, по-хозяйски обвился вокруг её бедра выше, чем прежде, и начал лениво, ритмично сжиматься, притягивая её ближе к своему телу. В этом движении не было грубости — только спокойная, непреклонная власть.
Рейн выгнулась под его рукой, выдохнув ему в шею прерывистый, почти жалобный стон. Её когти впились в шкуры по обе стороны от его головы, плечи мелко дрожали. Грива рассыпалась по его груди, щекоча кожу. Она инстинктивно попыталась податься навстречу его хвосту, ища большего давления, но тут же замерла, вспомнив своё обещание. Золотые глаза затуманились, в них плескалось беспомощное, древнее желание.
— Рино… — вырвалось у неё хрипло, почти беззвучно. Голос предательски сорвался на низкий стон.
Она прикусила его плечо, чтобы сдержать более громкий крик, и почувствовала, как внутри нарастает напряжение, натянутое, как тетива лука перед выстрелом. Его неспешность сводила с ума. Это была настоящая, методичная осада — без единого лишнего движения, без возможности сбежать.
— Ты… ты действительно хочешь довести меня до безумия… — прошептала она наконец, и её хвост в ответном порыве крепко сжал его лодыжку. — Твои южные методы… куда опаснее северных мечей.
Она замерла полностью, отдаваясь его когтям и хвосту, чувствуя, как каждый нерв в теле пульсирует в ожидании следующего прикосновения. В комнате слышался только треск огня да их тяжёлое, неровное дыхание. Северная волчица, привыкшая командовать армиями, теперь лежала под южанином, дрожа от каждой его рассчитанной ласки, и в этой дрожи было больше искренности, чем в любой из её прежних побед.